Главная - Вехи истории - Древние полководцы - Scientia rei militaris (к вопросу о профессионализме высших военачальников римской армии)


Scientia rei militaris (к вопросу о профессионализме высших военачальников римской армии)
Вехи истории - Древние полководцы

scientia rei militaris (к вопросу о профессионализме высших военачальников римской армии)

В современной историографии широко распространено мнение о том, что высшие военачальники римской армии (как республиканского, так и императорского времени) являлись, по сути дела, любителями (amateurs), которые не имели ни настоящего военного образования, ни — в большинстве своем — достаточно продолжительной и серьезной практической подготовки на начальных этапах своей карьеры и, как правило, совмещали в своей деятельности командование войсками с выполнением гражданских магистратских функций.

Римская армия во времена Вителлия

Процитируем некоторые наиболее характерные и типичные оценки. Так, по словам Ж. Лопушански, «идея корпуса профессиональных офицеров… связанных с армией при отправлении военной должности и административных функций не на ограниченное время, но на постоянной основе, — эта идея совершенно чужда духу римских институтов». А. Джоунз, имея в виду период раннего принципата, подчеркивал, что «офицерский корпус был наименее удовлетворительной частью армии, сохраняя свой прежний любительский характер». Очень часто высшие офицеры с точки зрения их «профессионализма» противопоставляются рядовому и младшему командному составу, в первую очередь центурионам. Например, с точки зрения Р. Смита, офицерский класс в постоянной армии, реформированной Августом, был гораздо менее профессиональным, чем легионеры. Э. Сэлмон писал: «Офицерский класс Империи, хотя и не состоял больше из некомпетентных политиков, все же был отнюдь не таким профессиональным, как рядовой состав… Фактически военная подготовка офицеров находилась почти что в обратной пропорции их рангу». А. Паркер даже высказал мнение, что победы римской армии обеспечивались солдатами в известном смысле вопреки присутствию высших командиров. Выводы других исследователей звучат почти так же категорично. «Даже человек, который обладал достаточно скудными военными знаниями, — отмечал Б. Малкус, — мог играть роль командира легиона или наместника провинции, поскольку войска контролировались центурионами, заботливо сформированными по принципам старой римской школы, которая подчеркивала разницу между плебсом и знатью: центурион был доверенным человеком, взятым среди солдат; он, как хороший клиент, был обязан помогать своему командиру». «В противоположность высшим офицерам, — считает Э. Фрезулс, — младшие командиры оставались истинными профессионалами. Уже при Республике центурионат действительно был краеугольным камнем императорской армии. Но принцип, сохранявший за членами сенаторского и всаднического сословий ответственные посты, продолжал препятствовать тому, чтобы центурионы стали питомником высших офицеров». Французский историк также подчеркивает, что подготовка юных нобилей к командованию уже с конца II в. до н. э. стала чисто символической и иллюзорной и высшие командиры не имели настоящего начального военного обучения. По мнению же Р. Сайма, «римляне… не придавали большого значения продолжительной подготовке в военной науке для генералов [высокого] ранга и положения» и вообще «остерегались того пагубного воздействия, которое сопутствует теоретическому изучению военного искусства или долгому утомительному курсу профессиональной подготовки». К аналогичному выводу приходит и Б. Добсон, отмечая, что сенаторы с их высоким рангом и широкими обязанностями никогда не рассматривались в Риме просто как армейские командиры, обязанные иметь профессиональную подготовку. Их карьера оставалась, по существу, магистратской и никогда не была приспособлена к тому, чтобы выявить военный талант на ранней стадии. При назначении на высокие командные посты действовали и учитывались многие факторы, среди которых наличие военных способностей и знаний было только одним и далеко не всегда наиболее важным: гораздо большее значение имели социальный ранг, политическая лояльность, личные связи в сенатских и придворных кругах. По остроумному замечанию Б. Добсона, если и существовал какой-то принцип отбора людей на командные должности, то его можно обнаружить в глубоком убеждении, что ничто не заменяет рекомендательного письма, каким бы путем оно ни было получено.

Наиболее последовательно тезис о принципиальном дилетантизме римского военного руководства недавно был акцентирован в работе Д. Доусона. Автор указывает, что классические города-государства вообще были привержены принципу любительского руководства, поскольку ротация на должностях была следствием античных представлений о гражданстве; римляне же более других являлись приверженцами этого любительства, будучи убеждены, что римскому джентльмену по силам делать все, что нужно, и на войне, и во время мира. Поэтому до конца императорского времени римские правители и командиры оставались теми же доблестными любителями, какими всегда и были. Это был мир без экспертов.

Что касается конкретных причин, обусловливавших сохранение в эпоху Империи как монополии знатных сословий на высшие командные должности, так и традиционного чередования в государственной карьере военных и гражданских постов, то исследователи видят их в первую очередь в политических мотивах Августа, который, с одной стороны, делал уступку сенаторскому сословию, лишившемуся своего политического веса в других сферах, а с другой — стремился избежать появления во главе армий кадровых военачальников, способных угрожать его власти.

Однако с развитием в антиковедении просопографического направления была высказана и аргументирована иная точка зрения на уровень профессиональной компетенции римских «генералов», на принципы их отбора, назначения и организацию их карьеры. Согласно этой концепции, в период Ранней империи (а скорее всего, уже с конца Республики) наряду с военачальниками-любителями существовала небольшая, но влиятельная группа так называемых viri militares, которых можно считать настоящими военными специалистами. Это были люди, принадлежавшие в основном к homines novi, которые в ускоренном порядке проходили «гражданские этапы» сенаторского сшгеш’а, неоднократно занимали командные посты в армии и после сравнительно быстрого достижения консулата управляли наиболее важными в военном отношении провинциями на рубежах Империи. Вслед за Эриком Бёрли, который внес большой вклад в изучение римского «генералитета» и предпринял одну из первых попыток его реабилитировать, большинство исследователей в настоящее время признает существование особой системы повышений и перемещений (Beforderungssystem), которая отличала viri militares и обеспечивала их военную специализацию. В более общем плане против распространенного клише о дилетантской некомпетентности высшего командования императорской армии решительно выступает известный французский исследователь Я. Ле Боэк. По его мнению, римские военачальники эпохи принципата были подготовлены к решению разнородных задач и смотрели на войну как на науку, проявляя свои недюжинные способности к адаптации. «Долгое время хулимый, этот командный состав, — пишет Ле Боэк, — заслуживает реабилитации. Занятия физическими упражнениями дали его членам силу и энергию, а военная наука приобреталась чтением, которое было составной частью образования каждого хорошо воспитанного молодого человека, а также упражнением в командовании, представлявшем собой в первые месяцы пребывания в армии нечто вроде практического освоения и применения теоретических знаний». На традиционную систему воспитания римской знати ссылается также и Энт. Бёрли, говоря о способности нобилей быть вполне компетентными военными руководителями, но отмечает иной аспект. По его утверждению, молодые сенаторы и всадники происходили из семей крупных землевладельцев с десятками, а возможно, и сотнями рабов, клиентов и зависимых людей и поэтому воспитывались так, чтобы уметь управлять и командовать.

Таким образом, сторонники концепции viri militares апеллируют как к карьерным критериям (порядок отбора, определенная последовательность, сроки и места прохождения службы на тех или иных должностях), так и к образовательным (характер, содержание и пути приобретения необходимых для военачальника знаний). При этом, в отличие от первой группы критериев, вторая не получила, насколько я могу судить, подробного всестороннего исследования.

Сама идея о существовании особой группы viri militares как профессиональных военачальников нашла решительного критика в лице Б. Кэмпбелла. Рассмотрев имеющиеся данные о военном опыте и критериях назначения консулярских легатов в период от Веспасиана до Александра Севера, он пришел к выводу, что нельзя говорить ни о систематическом стремлении императорской власти продвигать наиболее способных и опытных в военном деле людей на ответственные консулярские посты, связанные с командованием крупными воинскими силами, ни о самом существовании категории «военных людей» с особой карьерой. По мнению исследователя, в период Ранней империи, как и при Республике, сенаторская карьера основывалась на традиционных римских представлениях о магистратурах; люди, управлявшие консульскими провинциями, в целом оставались всесторонними любителями (allround amateurs), которые получали командные должности индивидуально, в результате взаимодействия различных факторов, определявших жизнь высшего класса, прежде всего благодаря личному доверию и расположению принцепса. Правителей Империи, по-видимому, вполне устраивали традиционные, несистематические, «любительские» методы отбора армейских командиров, провинциальных наместников и прочих должностных лиц. «Более того, — заключает Б. Кэмпбелл, — это было очень удобно. Ибо в Римской империи не существовало никакой военной олигархии или клики “маршалов” с собственными традициями, идеями и устремлениями, которые могли бы угрожать императору или подрывать лояльность солдат». Отсутствие же профессиональных военачальников автор не считает катастрофическим, поскольку командующие могли обратиться к военным наставлениям использовать как свой военный опыт на прежних постах, каким бы он ни был, так и опыт центурионов.

Выводы Б. Кэмпбелла, подбор и интерпретация данных, на которых они базируются, вызвали довольно серьезные критические замечания со стороны специалистов. Не касаясь конкретного содержания и обоснованности этой критики (которая, кстати, не поколебала позиций самого Кэмпбелла), отметим, что она отнюдь не отменяет ни правомерности его стремления понять, как сами римляне рассматривали сенаторскую карьеру, ни того принципиального вывода, что сама идея специализации и профессионализма в контексте римского общества является анахронизмом.

В другой своей работе Б. Кэмпбелл, развивая этот вывод, подошел к проблеме «профессионализма» римских военачальников с иной стороны. Обратившись к вопросу о роли военно-теоретической и военно-дидактической литературы в подготовке военачальников и в тактической практике императорской армии, британский исследователь затронул также такие проблемы, как представления римлян о содержании и объеме знаний, требовавшихся полководцу, о путях и методах подготовки людей к исполнению государственных и военных обязанностей. По заключению Кэмпбелла, и авторы военных трактатов, и представители римской элиты имели довольно ограниченные взгляды на качества и умения, необходимые полководцу, отдавая явное предпочтение не специализированным знаниям, но моральным достоинствам. Такое отношение, несомненно, отражает идеологию Республики. Систематическая военная подготовка будущих «генералов» в Риме отсутствовала, и методы приобретения необходимых познаний и навыков в период принципата оставались, по существу, теми же, что и при Республике. Однако в условиях, когда военная техника и тактика мало изменялись на протяжении столетий, рекомендации и наставления из трактатов по военному делу имели не только антикварный интерес, но вполне могли применяться на практике.

С этими выводами можно в целом согласиться. Но поднятые Б. Кэмпбеллом проблемы заслуживают, на наш взгляд, более пристального рассмотрения. Это относится прежде всего к вопросу о специфике понимания римлянами таких понятий, как «военная наука» и «знание военного дела», которые лишь довольно бегло затронуты в статье Кэмпбелла. Остается не до конца ясным, какое содержание вкладывалось в эти понятия и какое место отводилось им в иерархии нормативных качеств римского полководца, как мыслилось соотношение теоретических и практических компонентов военной науки. Представляется, что без ответа на данные вопросы всякие рассуждения о профессионализме или дилетантизме римских военачальников не имеют большого смысла, ибо не подлежит сомнению, что сами римляне ориентировались на иные ценностные критерии и совершенно иначе смотрели на те феномены и качества, которые мы относим к дихотомии «профессионализм - дилетантизм».

Переходя к непосредственному анализу источников, уместно было бы сначала процитировать один пассаж из известного военного трактата «Стратегикос», напианного в середине I в. н. э. греческим автором, философом-платоником Онасандром, поскольку в его словах обнаруживается своеобразие подхода древних к критериям отбора военачальников. Обращаясь в первой фразе введения к своему знатному покровителю Квинту Веранию, которому и посвящен трактат, Онасандр пишет, что, в отличие от книг по верховой езде, охоте, рыбной ловле или земледелию, которые следует посвящать любителям такого рода занятий, сочинение «о военной науке подобает адресовать римлянам, в первую очередь тем из них, которые достигли сенаторского достоинства и по благосклонности Августа Цезаря облечены властью консулов и военачальников как по причине их образования, которое сочетается у них с немалой опытностью, так и по причине знатности их предков». В процитированном пассаже обращают на себя внимание те критерии, которыми, по мысли автора, руководствуется император, назначая людей на высокие государственные и военные должности: παιδεία, εμπειρία и προγόνων αξίωσις. Такое сочетание едва ли является случайным. Ведь чтобы та лесть римским читателям, которой отличается введение, достигла своей цели, автору нужно было ориентироваться на принятые в данном обществе ценностные приоритеты. Содержание и значение последнего из трех названных критериев мы уже рассматривали в других работах, обосновывая вывод о том, что знатность рода как качество идеального полководца непосредственно коррелирует с социокультурными представлениями, характерными для римской идеологии военного лидерства конца Республики и начала Империи. В данной статье наша цель — выяснить содержание и значение в римской идеологии военного командования общих и специальных военных знаний.

Надо сказать, что у самого Онасандра нет никаких конкретных определений στρατηγική θεωρία как предмета его труда, хотя он и заявляет, что стремился не просто собрать наставления в полководческой науке, но постичь и ее суть, и заключенную в этих наставлениях мудрость, осмыслив при этом великие достижения римлян. Для Онасандра осведомленность римлян в полководческой науке сама собой разумеется, и он высказывает намерение обратить главное внимание на доблесть римлян (τήν Ρωμαίων Λαρετήν Εννοησομεν), подчеркивая ниже, что материалом для его наставлений явились именно их деяния и боевой опыт. Текст «Стратегикоса» действительно обнаруживает знакомство автора с римскими источниками (Саллюстием, Цезарем, Ливием), а также непосредственное влияние классиков эллинской историографии и военно-теоретической мысли. Однако, поднимая в своей работе широкий круг вопросов тактического и стратегического характера (порядок совершения маршей, устройство лагеря, боевая подготовка войск, действия полководца накануне, в ходе и по окончании сражения, полиоркетика и т. д.), Онасандр основное внимание фокусирует не на сложных маневрах или владении техническими знаниями, но на рассудительности, бдительности, самообладании и т. п. достоинствах полководца. Трудно поэтому согласиться с мнением В. В. Кучмы, что «выдающийся вклад Онасандра в развитие военной науки заключается в обосновании им теоретических философских проблем этой науки», хотя его заслугу, действительно, можно видеть в том, что он впервые представил в систематизированном виде качества нравственного облика идеального военачальника и сформулировал социальные и морально-психологические критерии отбора кандидатов на высокий военный пост. Однако среди этих критериев и качеств поразительным образом отсутствуют специальные военные знания и подготовка, практический опыт и общее образование, т. е. те самые παιδεία и εμπειρία, которые упомянуты в первых строках трактата.

На первый взгляд умолчание Онасандра о военных знаниях и опыте как критериях хорошего полководца не находит соответствия в собственно римских источниках, в которых понятия scientia rei militaris и военного опыта неоднократно упоминаются в позитивном контексте. Так, в четырехчленной формуле основополагающих качеств выдающегося полководца, которую дает и раскрывает Цицерон в речи «О предоставлении империя Гн. Помпею» («О Манилиевом законе»), scientia rei militaris занимает первое место среди других качеств (доблести, авторитета и удачливости). Как полководца, обладающего удивительным знанием военного дела, характеризует Юлия Цезаря автор «Африканской войны», а в «Александрийской войне» подобных отзывов удостаиваются военачальники Цезаря Карфулен и Габиний. Глубокое знание военного дела (militiae magna scientia), наряду с морально-волевыми качествами, отмечает Саллюстий в Гае Марии. В источниках императорского времени в характеристиках полководцев также нередко указывается на познания и опыт в военном деле. Например, в правление Нерона в этом отношении между собой соперничали Светоний Паулин и Корбулон. Император Адриан был, по свидетельству его биографа, выдающимся знатоком оружия и военного дела. Как в высшей степени достохвальное качество rei militaris scientia отмечена в характеристике императора Проба.

Характерно, что понятие scientia в этих отзывах по своему значению явно сближается с понятием практической опытности, которое и само по себе не менее часто фигурирует в похвальных оценках военачальников. Например, в известном элогии в честь Фабия Максима Кунктатора сказано, что он считался самым осторожным и опытным в военном деле полководцем своего времени. Эпитет peritus или понятие usus неоднократно использует Цицерон, чтобы подчеркнуть достоинство того или иного военного деятеля. В характеристике Фонтея оратор, отмечая древность его рода, честность и неподкупность, исключительный ум и мужество, особо выделяет его полководческий опыт. Аналогичные характеристики имеются и у других авторов. По словам Цезаря, П. Консидий был человеком, qui rei militaris peritissimus habebatur, а легат Каниний Ребил отличался тем, что magnum usum in re militari sciebat. Легатов Помпея в Испании М. Петрея и Л. Афрания Цезарь именует summissos duces rei militaris peritos. По отзыву Саллюстия, консул 111 г. до н. э. Л. Кальпурний Бестия, хотя и отличался исключительной алчностью, обладал вместе с тем выносливостью в трудах, острым умом, предусмотрительностью, замечательной твердостью в опасностях, а также был хорошо знаком с военным делом (belli haud ignarus).

Число подобного рода примеров нетрудно умножить, но и из тех, что приведены, с достаточной ясностью следует, что в римских источниках знания и опытность в военном деле непосредственно сопоставляются с достоинствами морального толка, имея явно выраженные ценностные коннотации. При этом, как можно видеть, понятие scientia обозначает отнюдь не отвлеченно-теоретическое знание или сферу методического изучения, но, скорее, одну из практических полководческих доблестей. Это, однако, не означает, что римляне не рассматривали военное дело как сферу научного (в античном смысле слова) изучения. Правда, в этом отношении они, как и во многих других областях, вполне осознанно отдавали приоритет грекам, у которых, как известно, теоретическое осмысление и преподавание военной науки было начато еще в классическую эпоху софистами. С наибольшей четкостью данная позиция заявлена Вегецием, который, как на факт и всеми признанное мнение, указывает на то, что римляне в военном искусстве и теоретическом знании уступали грекам. Но при этом он в патриотическом духе подчеркивает, что римский народ смог подчинить себе всю вселенную благодаря выучке в обращении с оружием, дисциплине и военному опыту: armorum exercitio, disciplina castrorum usuque militiae. В другом месте  Вегеций указывает, что греки первыми обобщили полученный в сражениях опыт и сделали военное дело предметом специального изучения, римляне же, последовав их установлениям, на практике применили эти предписания военного искусства (Martii operis praecepta) и также написали об этом книги.

Несколько иная точка зрения высказана Титом Ливием в известном экскурсе из IX книги, посвященном сопоставлению потенциальных возможностей Рима и Александра Македонского в случае войны между ними. Среди прочего Ливий обращает внимание на то, что военная наука уже со времени основания Города передавалась из поколения в поколение (per manus) и уже приняла вид искусства, построенного на твердых правилах. Здесь же Ливий отмечает, что римские военачальники не уступали Александру не только доблестью и умом, но и полководческим искусством. Конкретизируя содержание последнего, историк включает в него: выбор места для лагеря, обеспечение подвоза продовольствия, умение обезопасить себя от засад, выбрать удобный момент для битвы, построить войска и подкрепить их резервами.

В этом перечне, по существу, обозначены основные умения и знания, которыми, по общему мнению, должен обладать полководец. Подобные перечни имеются и у самого Ливия, и у других писателей. Например, Цицерон, затронув вопрос о том, в чем состоит наука полководца (ars imperatoris), считает нужным сначала дать определение самого полководца (он именует его «руководителем военных действий» — administrator belli gerendi), а потом уже говорить о войске, о лагерях, о маршах, о сражениях, об осадах городов, о снабжении, об устройстве и избегании засад. В так называемом «Панегирике Мессале», приписываемом Тибуллу, мы находим во многом аналогичное перечисление составных частей военного искусства:

Лучше тебя никто не владеет военным искусством:
Знаешь ты, где какой ров для защиты лагеря вырыть,
Или рогаток каких врагу по дороге поставить,
Или какие места надлежит обнести частоколом,
Где источает земля ключами пресную воду,
Чтоб легионам к ней путь был легок, врагу ж недоступен.
Чтобы кипел твой боец в борьбе постоянной за славу

Квинтилиан, используя в одном месте сравнение из военной сферы, говорит о достоинстве (virtus!) полководца, способного определять диспозицию своих войск для различных ситуаций боя, удерживать территории посредством наблюдательных постов и охраны городов, добывания продовольствия, контроля за дорогами, а также умеющего распределять свои силы на море и на суше. Тацит, подчеркивая невежество Вителлия в военном деле, пишет, что тот был неспособен что-либо предвидеть и рассчитать, не знал ни порядка совершения маршей, ни организации разведки, не умел ускорить или замедлить ход военных действий. Расхожее и довольно расплывчатое представление о содержании полководческого искусства отражено в отзыве Диона Кассия о царе даков Децебале: он превосходно разбирался в военном деле и был искусен в ведении войны, умея точно выбрать момент для атаки и для отступления, был мастером засад и ведения открытого боя, мог разумно пользоваться победой и справляться с поражением. Довольно расплывчато и то разграничение понятий στρατηγικά и στρατηγήματα, которое проводит Фронтин, определяя предмет своего труда: «сущность стратегики и стратегем при всей их схожести различается. Ведь все, что совершается полководцем предусмотрительно, с пользой, благопристойно, последовательно, будет считаться стратегикой, а если это лишь под видом такого рода [действий], то стратегемами. Их собственная сила, основанная на искусстве и ловкости, приносит пользу и когда нужно остерегаться, и когда нужно подавить противника». Здесь, как мы видим, в полководческом искусстве также акцентируются моральные, а не специально-технические аспекты.

Надо сказать, что такого рода представлениям о содержании полководческой науки соответствуют в значительной части своей проблематики многие из известных нам античных трактатов по военному искусству (Онасандра, Фронтина, Полиэна, Вегеция и др.), в которых немалое внимание также уделяется морально-психологическим качествам полководца. Такая тематизация военной науки, кстати говоря, имеет давнюю традицию в античной полемологической мысли. По свидетельству Платона, еще софисты Евтидем и Дионисодор брались обучать всему, что надлежит знать стремящемуся стать стратегом, — строевому порядку, командованию войсками, организации боевой подготовки. В «Меморабилиях» Ксенофонта критикуется ограниченность подхода софистов к содержанию полководческой науки. Ксенофонт, во-первых, разграничивает понятия тактики и стратегии и, имея в виду последнюю, отмечает, что полководец должен обладать способностью приготовлять все, что нужно для войны, добывать продовольствие войску, внушать подчиненным послушание и повиновение себе, привлекать союзников и помощников. Во-вторых, подчеркивая, что хорошему военачальнику надо обладать как природными, так и приобретенными в процессе обучения качествами, он указывает, что командующий «должен быть изобретательным, энергичным, заботливым, терпеливым, находчивым, ласковым и суровым, прямодушным и коварным, недоверчивым и мошенником, расточительным и алчным, щедрым и жадным, осторожным и отважным». Развивая далее эту тему, Ксенофонт проводит сопоставление качеств хорошего хозяина и полководца и приходит к выводу об их принципиальном совпадении: «во главе чего бы человек ни стоял, если только он знает, что нужно, и может это добывать, он будет хорошим начальником — хором ли он будет управлять, или домом, или государством, или войском». Ибо, заключает ниже автор, «попечение о собственных делах лишь величиной отличается от попечения об общих… Кто умеет обходиться с людьми, тот хорошо ведет и собственные и общественные дела, а кто не умеет, тот и здесь и там делает ошибки». Эти рассуждения, хотя и не находят прямых соответствий в римских источниках, отвечают в определенной степени римскому республиканскому идеалу полноценной самореализации истинного римлянина — государственного мужа и воителя, добропорядочного отца семейства и рачительного хозяина. Стоит также заметить, что сочинения Ксенофонта, в частности его «Киропедия», не только были прекрасно известны образованным римлянам, но и воспринимались как вполне применимое на практике наставление в делах государственного управления и военного командования. По утверждению Цицерона, П. Сципион Эмилиан не выпускал из рук Ксенофонтовой «Киропедии», ибо в ней не пропущено ни одной обязанности заботливой и умеренной власти. Сам же Цицерон, хотя и не без иронии, писал одному своему корреспонденту в период своего наместничества в Киликии, что, руководя военными действиями, полностью применил «Воспитание Кира», которое протер до дыр при чтении.

Однако если судить по содержанию военных трактатов в целом и по непосредственным рекомендациям античных писателей, круг познаний, которыми в идеале должен был располагать хороший военачальник, отнюдь не ограничивался общими вопросами стратегии и тактики, назидательными примерами моральных достоинств и исторических деяний или образцами удачных стратегем, но включал также ряд специальных предметов и сугубо технических сведений. Надо иметь в виду, что в распоряжении римских читателей первых веков наше эры было немало сочинений и на латыни, и на греческом, посвященных достаточно узким конкретным вопросам военного дела. Из тех, что сохранились, можно назвать трактаты Энея Тактика о защите города от осады (середина IV в. до н. э.) и того же Ксенофонта («О верховой езде» и «О начальнике конницы»), Афинея Механика о военных машинах (I в. до н. э.), Асклепиодота (I в. до н. э.) и Элиана Тактика о тактике применения фаланги (начало II в. н. э.), Псевдо-Гигина «Об устройстве лагеря» (начало II в. н. э.), Флавия Арриана о тактическом искусстве и о построении против аланов (середина II в. н. э.), Аполлодора Дамасского о полиоркетике (первая половина II в. н. э.). Различным общим и специальным проблемам военного дела были посвящены и многие труды, известные нам только по упоминаниям их авторов или названиям (см., например, перечень наиболее важных авторов у Иоанна Лида — De magistr. I.49). В самом Риме основоположником военной литературы стал Катон Старший, среди многочисленных сочинений которого известна и книга «De re militari», представлявшая собой, по-видимому, практическое руководство по разным аспектам военного дела, подкрепленное ссылками на исторические примеры. Ее, как и труды Корнелия Цельса, Фронтина, Патерна и других писателей (а также constitutiones императоров), использовал Вегеций для своей «Эпитомы военного дела». Сугубо специальный трактат «О метании дротиков с коня» написал Плиний Старший. Авл Геллий упоминает, не называя по имени, латинских авторов, qui de militari disciplina scripserunt, и приводит из их сочинений ряд специальных военных терминов (vocabula militaria), относящихся к разновидностям боевых построений.

Теоретическая подготовка будущего военачальника не ограничивалась изучением военной литературы и в идеале предполагала достаточно основательное знакомство с другими науками и некоторыми прикладными дисциплинами. Наиболее развернутые рекомендации на этот счет дает Полибий в своем экскурсе, посвященном искусству полководца. Подчеркивая, что успех в военных предприятиях обеспечивается осмотрительностью и последовательным выполнением заранее разработанного плана, он выделяет условия и знания, необходимые для этого, а именно: сохранение в тайне замыслов полководца; осведомленность в дневных и ночных переходах как сухопутных, так и морских; умение ориентироваться во времени по состоянию неба; правильный выбор места действия; подбор исполнителей и помощников; применение системы условных знаков. По мнению историка, для приобретения подобных сведений и умений недостаточно собственного опыта полководца, но требуется также методическое изучение определенных научных дисциплин (τά κατ εμπειρίαν μεθοδικήν θεωρείται μαθήσεως και θεωρημάτων), к которым в первую очередь относятся астрономия и геометрия. Первая необходима для расчета времени переходов и выдвижения войск ночью; вторая — для вычисления высоты крепостных стен и длины штурмовых лестниц, а также для устройства лагеря. Примечательно, что призывая к изучению этих наук, Полибий вынужден защищаться против возможного упрека в излишнем усложнении дела командования войсками. «Нелепо, — говорит он, — было бы людям, ищущим командования, досадовать на то, что от них требуется усвоение в некотором роде побочных знаний. Иначе выходило бы, что простые ремесленники подготавливают себя заботливее и старательнее, нежели люди, жаждущие отличия в прекраснейшем и почетнейшем деле».

Некоторые из выдвинутых Полибием требований к образованию полководца воспроизводятся и развиваются в последующей полемологической традиции. В частности, Онасандр обращает внимание на необходимость для военачальника иметь познания в астрономии, а в трактате Вегеция говорится о том, что командующий, который собирается действовать на море, должен разбираться в атмосферных явлениях. Кроме того, Вегеций — единственный из военных писателей античного и византийского времени — указывает, что полководец должен пользоваться картами и планами (itineraria) местностей, являющихся театром военных действий. При этом Вегеций ссылается на опыт прежних времен, утверждая, что военачальники прошлого имели особые планы провинций. Однако мы не располагаем прямыми свидетельствами о существовании в римской армии какой-либо специальной картографической службы, а в литературных источниках имеется только два косвенных указания на специальные военные карты. Д. Доусон высказывает даже сомнение, что римская картографическая техника была достаточно продвинутой, чтобы обеспечивать крупномасштабную стратегию. «Генералы, — пишет он, — мыслили понятиями о народах и городах и армиях, а не о территориях».

Что касается геометрии, то, как заключает Т. Беккер-Нильсен, в целом ее влияние (даже в ее прикладных формах, относящихся к картографии или кастраметации) на планирование, осуществление и результаты военных операций было весьма ограниченным. По мнению автора, незначительное приложение достижений академической науки к военной сфере связано, во-первых, с тем, что командные посты занимали в основном люди, имевшие солидную подготовку в благородных науках (with a long liberal education) и получавшие должности в ходе магистратской карьеры и политического отбора, а не продвигавшиеся из рядовых. Во-вторых, в военной сфере преимущественное развитие получили науки, относящиеся к механике; чистые же науки, менее зависимые от внешних ресурсов, могли позволить себе оставаться в стороне от военного дела. Стоит добавить, что наличие у военачальника специальных технических знаний, относившихся к военным машинам или инженерному делу, никогда особо не подчеркиваются в литературных источниках, хотя эти познания и рассматривались как один из существенных компонентов военной науки. Возможно, это связано с тем, что технические знания не пользовались в Риме высоким престижем, являясь преимущественно уделом рабов и вольноотпущенников; во всяком случае, римляне, по крайней мере в своих публичных заявлениях, отдавали предпочтение старинному опыту и даже скрывали или извинялись за такого рода знания.

Напротив, в высшей степени престижным и важным всегда считалось владение ораторским искусством. Не случайно красноречие очень часто выделяется как одно из необходимейших качеств полководца. Не меньшим престижем в римском обществе, как известно, пользовалось также знание права. Юридические аспекты войны и военной службы, связанные как с публичным и уголовным правом, так и с особым частноправовым статусом солдат и ветеранов, вероятно, требовали от военачальников достаточно широкой осведомленности, особенно в императорский период, когда в трудах римских юристов (Таррунтения Патерна. Юлия Павла, Эмилия Макра, Аррия Менандра и др.) и в императорских конституциях многие вопросы получили основательную разработку. С правовыми установлениями были неразрывно связаны многие стороны в деятельности полководца, относящиеся и к ведению боевых действий, и к поддержанию дисциплины во вверенных ему войсках. На широкое понимание военного права указывает то определение, которое приводит Исидор Севильский, опираясь, по-видимому, на античные источники. «Ius militare, — указывает он, — включает: обычаи вступления в войну, порядок заключения союзов, выступление на врага в соответствии с отданным приказом и ведение [боевых действий], а также отступление по сигналу; кроме того, ответственность за воинское бесчестие, например, за оставление позиции; далее, [установление] размеров жалованья, порядок повышений, награждение почетными отличиями, например, венками или торквесами; раздел и справедливое распределение добычи в соответствии с личными качествами и трудами, а также выделение доли военачальника». Говоря о компетенции полководца в области права, стоит обратить внимание и на развиваемую Цицероном мысль о том, что главнокомандующий должен быть хорошо знаком со всем правом войны и мира, т. е. с союзными договорами, условиями различных соглашений с царями и чужеземными народами, а также с правовым положением и интересами разных гражданских общин. Во всех этих вопросах, как утверждает Цицерон, лучше всего разбираются именно те, кто уже был облечен военной властью и вел войны.

Итак, приведенные свидетельства дают, на наш взгляд, все основания говорить о весьма широком понимании римлянами содержания военных знаний и о существовании в Риме достаточно развитой военной науки, разработанной во многих конкретных аспектах и представленной довольно богатой, разнообразной литературой, которая, несомненно, изучалась как в общеобразовательных целях, так и для применения на практике. В своих основоположениях и литературно-жанровых формах она восходит к греческой полемологической традиции, но включает в себя и обобщение собственно римского практического опыта. Весьма примечательно, что римляне включали в систему военных знаний и осведомленность в области права. Специальные технические, естественно-научные сведения и точные науки тоже не игнорировались, но занимали явно второстепенное место. Безусловно, в число важных похвальных качеств римского военачальника входило также владение воинскими умениями и навыками обращения с оружием. Разумеется, вся очерченная выше совокупность отраслей и элементов scientia rei militaris в реальности вряд ли могла быть достоянием отдельно взятого полководца. Этого, очевидно, и не требовалось, подобно тому как у Витрувия, обрисовавшего в своем трактате очень обширный круг познаний и практических навыков, от хорошего архитектора не требовалось в великом множестве разнообразных областей архитектуры знать все тонкости, «так как познать и постичь относящиеся к ним теории есть вещь едва ли совместимая с физическими возможностями».

В военном деле и в римской военной науке, как, пожалуй, ни в какой другой сфере, с особенной наглядностью проявляется характерный для римской культурной традиции в целом приоритет практического знания и опыта над знанием теоретическим. Само понятия scientia (или disciplina, или ars imperatoris) в военной сфере означает преимущественно и в первую очередь знание, приобретаемое на опыте и закрепленное в традиционных установлениях. Scientia и ars полководца неразрывно связаны с его доблестью вплоть до отождествления с ней. Virtus является не только универсальным качеством, объемлющим прочие моральные и «профессиональные» достоинства военного лидера, но и первичной предпосылкой успешной деятельности как на военном, так и на гражданском поприще. В этом отношении очень показательно изречение, приводимое Цицероном по поводу достоинств речи Гн. Помпея: «человеку, глубоко проникнувшемуся всеми доблестями, любое дело удается». Хорошо известно, что важнейшими искусствами, способными в наибольшей степени возвысить гражданина, Цицерон считал искусства полководца и хорошего оратора. Красноречие, по его мнению, уместнее сопоставлять с достоинством полководца (cum imperatoris laude) или рассудительностью хорошего сенатора, а не с научными занятиями, требующими отвлеченного мышления и начитанности. Учитывая данную аналогию между деятельностью полководца и оратора, можно предположить, что традиционные взгляды римлян на военную теорию и на риторику как научную дисциплину в известной степени совпадали. В подтверждение этого можно также сослаться на Цицерона. В трактате «Об ораторе» высказывается убеждение, что для идеального оратора дарование и усердие (ingenium et diligentia) гораздо важнее науки (ars): «Наука указывает только, где искать и где находить то, что ты стремишься найти; остальное достигается старанием, вниманием, обдумыванием, бдительностью, настойчивостью, трудом, т. е. … всем тем же усердием — вот достоинство (virtus), в котором заключены все остальные достоинства (virtutes)» (пер. Ф.А. Петровского). В диалоге же «О государстве» наука и доблесть даже прямо противопоставляются друг другу: «отличаться доблестью, словно это какая-то наука, не достаточно, если не станешь ее применять. Ведь науку, хотя ее и не применяешь, все же возможно сохранить благодаря самому знанию ее; но доблесть зиждется всецело на том, что она находит себе применение, а ее важнейшее применение — управление государством и совершение на деле, а не на словах всего того, о чем кое-кто (т. е. философы) твердит в своих углах» (пер. В.О. Горенштейна). А во II-й книге один из участников диалога, Маний Манилий, узнав от Сципиона, что царь Нума, вопреки расхожему мнению, не мог быть учеником Пифагора, восклицает: «меня радует, что мы воспитаны не на заморских и занесенных к нам науках, а на прирожденных и своих собственных доблестях».

Таким образом, в области военных знаний находит убедительное подтверждение тот вывод, который касается в целом отношения римлян к науке. В формулировке Н.А. Поздняковой этот вывод звучит так: «Усвоение римлянами достижений эллинистической культуры не отменяло того, что собственные проблемы они решали на основе традиционно сложившихся представлений, восходящих к кругу ценностей римской гражданской общины и римской фамилии». Возвращаясь же к дискуссии о «профессионализме» и «любительстве» римских военачальников, следует отметить, что эти категории едва ли могут адекватно использоваться там, где речь заходит об отношении самих римлян к осуществлению высших командных функций. Во времена Республики и Ранней империи, по крайней мере до тех пор пока сохраняла свою силу та идеология, которую Д. Доусон определяет как особую элитарную форму гражданского милитаризма (a highly elitist form of civic militarism), командование армиями рассматривалось не столько как особая профессиональная деятельность и регулярная служба, сколько как важнейшая сфера служения государству, т. е. реализации того призвания, которое римская элита, оставаясь приверженной традиционным ценностям, считала своей монополией. С этой точки зрения, можно согласиться с мыслью Д. Доусона о том, что ключ к римской военной системе лежит не в самих военных институтах, но в милитаристской культуре, стоявшей за ними. Очевидно, что в соответствии с этими установками и социокультурными парадигмами строились воспитание и подготовка будущих «генералов». Но данный вопрос выходит за рамки настоящей статьи и будет рассмотрен нами в другом исследовании.

 


Читайте:


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Известные полководцы
Интересные факты

Красноперов Сергей Леонидович - отв

News image

Красноперов Сергей Леонидович вошел в летопись войны, как отважный летчик-штурмовик. ...

Безобразов Петр

News image

Безобразов Петр Алексеевич — известный российский вице-адмирал — появился на ...

Авторизация



Полководцы мира

Дожа Дьердь (Dozsa)

News image

Дожа Дьердь (Dozsa) 1475 – 1514 руководитель крестьянского восстания в Венгрии в XVI в. В XVI ве...

Тамерлан (Тимур). Жизнеописание

News image

Тимур (Тимур-Ленг - Железный Хромец), известный завоеватель восточных земель, чье имя звучало на устах ев...